Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

и меня великого государя из пушек и пищалей стреляли, и аки козлы мерзкие по старым книгам литургисали и аллилуию сугубили, а не трегубили, и аз из символа веры, яко волчец некий из нивы господней, не исторгали, а козлогласовали с азом и иже у имени Господа и Спаса нашего Иисуса Христа яко камень многоцветен из ризы Господней украли, и иное неподобие творили».

Черная братия с изумлением и страхом смотрела на чтеца и на старого Никанора. Геронтий передохнул и отер рукавом пот, выступивший на сухом морщинистом лбу. Никанор насупился так, что за бровями совсем не видно было глаз, только лицо его покраснело. Губы беззвучно шевелились, как бы пережевывая страшные слова грамоты.

Не поднимая глаз от бумаги, Геронтий глубоко забрал в грудь воздуху и продолжал:

— «…И как к вам сия наша великого государя грамота придет, и вы б от своей дурости и озорства Бесконечно отстали, и моих государевых людей честно и грозно приняли по старине, и по новым книгам есте литургисали, и аллилуию б есте не сугубили, и аза из символа веры извергли, и ижа у Иисусова имени не отымали. А буде вы сего нашего государского указа не послушаете и от своего озорства не отстанете, и за то вам от нас великого государя быти в опале и в жестоком наказании и конечном разорении безо всякие пощады, даже до смертной казни».

Все кончено! Геронтий с трудом перевел дух и поднял глаза к небу, к куполу. Братия, по-видимому, ждала чего-то. Но Никанор, на которого все смотрели, упорно молчал.

Геронтий вертел грамоту в руках. Посол Кирша ждал и глядел на Никанора. Тихо кругом, и только слышалось, как перед образом Спасителя юродивый стукался лбом об пол.

— Грамота великая, подлинная, — говорил сам с собой Геронтий, глядя на золотое письмо в начале, — каймы и фигуры писаны золотом… богословье и великого государя именованье по иже, а соловецкого монастыря по мыслете писано тож золотом.

— Эко диво золото! — раздался вдруг хриплый голос. — У дьяков золота много.

Все оглянулись. Это говорил юродивый.

— Спиридон дело говорит! — вдруг глянул из-под своих бровей старый Никанор. — Можно золотом написать не токмо по мыслете, а и по самое твердо, а то и до ижицы, всю грамоту можно золотом написать, а все ж та грамота будет не в грамоту.

— А печать под кустодиею? — возразил Геронтий, весь бледный.

— А каймы и фигуры?

— На то есть писцы и богомазы, — отрезал Никанор, все состряпают.

— Так ты думаешь, эта грамота не царская? — удивился Героитий.

— Она у царя и на глазах не была.

— Ноли великого государя обманывают?

— И Бога обманывают, — послышался ответ юродивого.

— Только у Бога дьяки не нашим чета, — пояснил Никанор.

Черный собор, доселе тихий и спокойный как омут, зашевелился: словно рябь от ветерка по тихому омуту, пробежало оживление по сумрачным дотоле лицам черной, черноклобучной и черноскуфейной братии. Засверкали глаза, открылись рты, заходили бороды, задвигались плечи, замахали руки.

— Золотом писано, эка невидаль! У мово батюшки баран с золотыми рогами всегда по двору хаживал, — закричал чернец Зосима из рода князей Мышецких.

— Что баран! Мы сами на миру едали баранов с золотыми рогами! А у нас в Суздале богомаз черту рога позолотил! — отозвался другой чернец.

— Черт золотом писан! Вон что! А то ат-грамота золочена! Позолотить все можно! — раздавался третий голос.

— Не в золоте дело! Вон, слышь, аллилуйю матушку трегубо! Али она, матушка, заяц трегубый!

— Не надо нам зайца! По-заячьи литургисать не хотим.

— Не дадим им, никонианам, аза батюшку! Аз слово великое!

— Великое слово аз! На ем мир стоит! За его, батюшку аза, помирать будем!

— Ижем Исуса Христа прободать не дадим! Мы не жиды!

— И трех перстов не сложим! Ин пущай нам пальцы и головы рубят, а не сложим!

Невежество, дикий фанатизм и изуверство брали верх. Более благоразумные и грамотные священники и иеромонахи молчали и только озирались на бушующую молодшую братию и на закоренелых стариков. У Никанора глаза искрились из-под седых бровей, как раздуваемые ветром угольки в пепле.

Юродивый, протискавшись к Кирше, который стоял ошеломленный, и вынув из сумы череп мертвеца, показал его изумленному стрелецкому полуголове. Тот с испугом отшатнулся назад.

— Знаешь ты, кто это? — спросил юродивый, протягивая череп к Кирше.

— Не знаю, не знаю, — был торопливый ответ.

— А! Не знаешь?.. Та и мы знать не хотим того, кто тебя послал… Мы знаем только Того, кто нас всех на землю послал, и меня, и тебя, и вот его. — Он ткнул пальцем в череп. — А ты знаешь Его?

— Кого?

— Того, который на кресте вот так пальчики сложил (юродивый сделал двуперстное сложение), когда Ему руки ко кресту пригвоздили?

Кирша не мог ничего отвечать. Он только испуганно глядел то на череп, то в добрые, собачьи, теперь светившиеся глаза юродивого.

— Он так велел креститься, а не по-вашему, — твердил изувер.

Кругом стоял гам и галас. Черный собор видимо делился надвое. Зазвучал трубный голос Геронтия, доселе молчавшего.

— Грамота царская, истинная, с титулом и богословием в золоте! Грамота истовая, ей перечить нельзя.

— Водим повиноваться великому государю! — поддержали его священники.

— Не волим! — кричала рядовая братия.

— Мы за великого государя молиться охочи! — раздавались слабые голоса благоразумных священников.

— Молитесь, коли вам охота, только вы нам после этого не попы! — перекрикивала их сильнейшая половина.

— Какие попы! Никониане!

— Щепотники! Хиротонию ни во что ставят!

Кирша видел, что его посольство опять не выгорало. Когда крики несколько стихли, он обратился к Никанору, который стоял как заряженный.

— Какой же ответ, святой архимандрит, дать мне воеводе?

— Таков, каков Христос дал сатане в пустыне! — разрядился Никанор.

Кирша глядел на него вопросительно.

— Я не знаю, что Христос сказал сатане, я не поп, — возразил он.

— А не поп, так и не суйся в ризы!

— Я не суюсь в ризы…

— Как не суешься! А зачем в чужой монастырь да с своим уставом лезешь?

— Я не сам лезу, мне указано, я с грамотой великого государя.

— Нам ваша грамота не в грамоту! Апостолы-те да святые отцы были постарше ваших грамотеев: так мы крестимся и петье поем так, как они повелели.

— Я ничего не знаю, я послан, так великий государь изволил, — оправдывался Кирша, чувствуя, что он слаб в богословии, что его дело на саблях говорить да делать то, что воевода велит.

— Так уходи с тем, с чем пришел! — крикнул Никанор.

— Уходи подобру-поздорову! — Заковать его! — В яму! — Зачем в яму! — раздавались голоса.

— Стой, — снова затрубил Геронтий, обращаясь к Кирше, — я